– Почему я? – спросил Слепой голосом более хриплым, чем обычно. Он уставился на деньги, которые были, несомненно, реальны, – так же реальны, как кислые запахи пива и людского пота, как заплеванные доски пола, как вся эта сраная жизнь.

Господин Домино развел руками с неподдельным сожалением.

– Все очень просто. По сведениям моего гм… работодателя, вы – последний в своем роде. Да-да, не удивляйтесь. Я знаю, что говорю, ведь я объездил весь Юг. Увы, дерево засохло. Мы уже не в силах вдохнуть в него жизнь, но, если угодно, еще можем позволить себе полюбоваться последним побегом. Это придаст особую цену вашему концерту, и мы готовы платить. Возможно, даже удастся сделать запись. Разумеется, в таком случае мы предложим вам отдельный договор. Все ваши права будут строго соблюдены. В этом мире ценится только утраченное. Как ни печально, мертвая музыка стоит гораздо дороже живой.

Слепому потребовалось некоторое время, чтобы переварить последнюю фразу, и все равно он не был уверен в том, что правильно уловил ее смысл. Он обвел взглядом опостылевшие стены и рожи. Разве у него были причины отказываться?

– Когда нужно ехать?

– Если отправимся прямо сейчас, к следующему вечеру будем на месте. Хотите что-нибудь взять с собой? Может быть, захватите свою подругу? – Домино выглядел так, словно заранее знал ответ.

Слепой ласково погладил гриф гитары.

– Вот моя подруга.

– Отлично. Значит, вы свободнее многих из нас, хотя и не догадываетесь об этом.

Когда они рука об руку выходили из «Дерева Иуды», их провожала тишина.

Снаружи была тьма, и свист ветра, и звезды во тьме. Черная приземистая машина стояла, почти неразличимая, на обочине дороги, и почему-то никто еще не разобрал ее на части или хотя бы не разбил стекла, как случилось бы с любой другой неохраняемой тачкой. Но что-то ее, наверное, охраняло. Во всяком случае, не было видно даже подозрительных теней в подворотнях и назойливой попрошайки по прозвищу Заноза В Заднице, обычно клянчившей у входа в кафе. Слепого это вполне устраивало. Он не любил скандалов, шума и крика, если только гитарные струны не кричали о разбитой любви или не визжали от соприкосновений с бутылочным горлышком.