И вот господин Домино с театральной торжественностью распахнул перед ним и сестричками очередные двери, и Слепой вошел в большой, отлично оборудованный концертный зал. Сейчас подсветка была минимальной, но это лишь придавало здешнему интерьеру уютный вид, а сигаретный дым и приглушенные голоса сгущали атмосферу до некоторой приятной загадочности.

На слегка наклонном полу стояло около сотни мягких кресел. Слепого поразила сцена в глубине зала. Он никогда прежде не видел такого богатства, такого изобилия. Усилители, акустические системы, микрофонные стойки, барабаны, клавишные и, конечно, гитары. Одни только инструменты стоили, наверное, целое состояние. Люди в комбинезонах подключали аппаратуру; посреди зала был установлен пульт, возле которого колдовали звукооператоры.

Позже Слепой заметил в волшебной пещере и тех, кто выглядел не менее растерянным, чем он. Лысый пожилой человек держал футляр, в котором, судя по форме, находился саксофон. Еще четверо в монашеских одеждах, казалось, не имели отношения к происходящему, но господин Домино внес ясность, доверительно шепнув Слепому на ухо: «Это кастраты. Поют так, что черти начинают молиться». У Слепого, правда, мелькнула мыслишка, а чем же импресарио заманил сюда монахов, дававших обет бедности, однако думать об этом было поздновато. В третьем ряду скромно сидели люди со скрипками и виолончелями. Еще один стоял на сцене перед роялем, глядя на раскрытую черно-белую пасть, как на алтарь.

Господин Домино сказал Слепому и сестричкам: «Располагайтесь», а сам направился к звукооператорам и о чем-то беседовал с ними в течение минуты. Когда он вернулся, в руках у него уже был чрезвычайно плоский кожаный кейс. Импресарио попросил Слепого отойти в сторонку, чтобы, как он выразился, уладить формальности.

Они уселись в крайних креслах под светильником. Домино открыл кейс и протянул Слепому бланк договора, отпечатанный на голубоватой бумаге с водяными знаками.